Гунькина мамка
New member
Ноябрь 2006 года. Женская консультация, куда я встала на учет по беременности. Спрашиваю у милой женщины-гинеколога, флегматично записывающей мне на бумажку названия каких-то крайне важных для беременных витаминов: «Скажите, а вот у меня скоро день рождения, можно ли мне выпить?» «Конечно, можно! – отвечает она. – А сколько тебе исполнится?» «Тридцать девять!» – отвечаю звонко, как в пионерлагере. «Охренеть можно!» - живо реагирует милая женщина в белом халате.
Январь 2007 года. Городской травмпункт, куда меня привезли со сломанной ногой. Рентгенкабинет. «Пожалуйста, - прошу я лаборантку, заполняющую карточку, - накройте меня свинцовым фартуком, я беременна!» Она смотрит в карточку, куда уже вписан год рождения, и задумчиво спрашивает: «А что это вам взбрело в голову рожать в этом-то возрасте?..»
Раньше я думала, что самое сложное – решиться, жестко сказать себе: «Я сохраню этого ребенка и больше не буду думать о том, от чего мне предстоит отказаться на ближайшие годы». И не оставить себе пространства для маневра. Это решение одинаково трудно принять и в двадцать, и в сорок, казалось мне. Но после того, как решение принято, все остальное – совсем не трудно. Природа не дура, в конце концов.
В общем, так я думала ровно до того момента, пока не приняла то самое решение. Теперь, по моей собственной теории, все должно было быть легко. Мне всего лишь следовало встать на учет в женскую консультацию и ждать.
Там-то я и выяснила, что, оказывается, мой возраст – это «охренеть можно». На карточки всех беременных женщин в нашей женской консультации (как в других – не знаю) после обследования в левый верхний угол приклеивают полоски красного, желтого и зеленого цвета. Красный цвет – знак тяжелых хронических заболеваний вроде диабета и порока сердца. Желтый – наличие менее сложных, но все-таки хронических недугов. Зеленый означает, что беременная абсолютно здорова. (Как я.) Тем не менее на мою карточку присобачили желтую полоску. (Как в гетто.) Когда я спросила, почему желтая - при том, что все специалисты, которых мне пришлось посетить, только языком цокали и в космос советовали лететь с таким здоровьем, - мне ответили одним емким словом: «Возраст!»
Возраст – странная штука. Живешь себе, работаешь, любишь, общаешься с друзьями и не задумываешься о том, сколько свечек нужно впендюривать в именинный торт, и вдруг выясняешь, что ты, оказывается, - «старородящая». Дурацкое слово. Не то чтобы даже обидное – просто нелепое. На «живородящую» чем-то похоже. Но черт бы с ним, с термином. Просто вдруг оказалось, что это на Западе рожать в сорок лет – норма. А на постсоветском пространстве (за исключением разве что вступивших в Евросоюз Литвы, Латвии и Эстонии, принявших все европейские стандарты, в том числе и по отношению к женщинам) сорок лет – это возраст из рекламного ролика «Тетя Ася приехала». Но я не тетя Ася. Я – другая. С другими интересами, кроме стирального порошка.
Первым делом меня направили на консультацию к генетику: «После 35 лет мы всех отправляем, это обязательно». Милая дама-генетик полчаса стращала меня рассказами о синдроме Дауна как о фактически свершившемся факте: «Сами понимаете, в вашем возрасте... Но пока еще остается надежда, что у вас может быть и здоровый ребенок. Нужно пройти хромосомное исследование. Да вы не переживайте, успеем сделать аборт!..» Как выяснилось позже, выражение «пока еще остается надежда», которое обычно используют в реанимации при состоянии «стабильно тяжелом», в данном случае означало 99 процентов этой самой «надежды». Риск был – 1 к 100. Никогда не верьте генетикам: у них работа такая – запугивать до смерти. В тот момент я готова была встать под знамена много лет назад завершившейся борьбы с генетиками и прочими вейсманистами-морганистами.
В коридоре разговорилась с ровесницей. Она только что тоже прослушала всю эту галиматью и отказалась от того самого хромосомного исследования. У нее, как выяснилось, уже есть взрослый сын. «Понимаете, - сказала она. – Мы с мужем давно хотели второго ребенка, но очень рассчитывали, что он родится уже в европейской стране. Мы так надеялись, что время Лукашенко закончится в марте после выборов… Всю неделю на площади простояли. Муж 15 суток отсидел. А потом, когда он из тюрьмы вышел, подумали: ну почему жизнь нашего будущего ребенка должна зависеть от Лукашенко? Кто он такой? Вот и будем рожать второго. И вообще, ждать, когда закончится диктатура, - это пассивный подход, несовременно как-то. Уж лучше мы будем плодить революционеров, правда же?..»
Конечно, правда. Родить в сорок лет (в моем случае – за полгода до сорокалетия, что на самом деле одно и то же) – это еще не страшно. Родить в диктаторском государстве – вот это страшно. Дочь подруги, окончившая школу и собравшаяся поступать на архитектурный факультет, сомневалась: «Мама, мне сказали, что у тех, кто не вступил в БРСМ, шансов на поступление нет». Знакомый дипломат забрал дочь из минской гимназии, потому что однажды всех учеников погрузили в автобусы и повезли на линию Сталина, где во время войны не раздалось ни одного выстрела, но это не помешало в помпезных декорациях два часа рассказывать про сталинский героизм. «Не хочу травмировать ребенка сталинизмом», - сказал он. Младшую дочь все той же подруги поставили на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних как малолетнюю преступницу после того как она усомнилась в целесообразности портрета Лукашенко на столе завуча. «И в этот мир я добровольно притащу собственного ребенка?! Чтобы его силой загоняли в лукашенковский гитлерюгенд и вывозили на линию Сталина?.. Ну уж нет! Что, в конце концов, я могу ему дать, кроме собственной ненависти к этой власти и бессилия от невозможности эту власть спихнуть в тартарары?» Так я думала долгие годы. Я не хотела рожать ребенка там, где убивали и сажали в тюрьмы моих друзей, выгоняли с работы моих знакомых за участие в митингах, обыскивали квартиры, хамили на допросах. Не то чтобы я не хотела ребенка – я просто не хотела для него такой страны. А другой у меня для него не было.
Другой страны у меня нет и сейчас. А ребенок – уже есть. Не потому, что я примирилась с диктатурой, а потому, что именно к нынешнему возрасту у меня появилось достаточно сил, чтобы защитить от нее ребенка. Я знаю, что врежу по морде любому, кто попытается сделать из него послушного и запуганного гражданина, каковых сейчас – увы! – большинство. У меня столько сил, что никаким ОМОНам с БРСМами со мной не справиться.
Сын родился в мае, и я наконец поняла, что означала магическая фраза из первого советского оскароносного фильма, который смотрела еще в школьные времена: «В сорок лет жизнь только начинается». Своей крохотной ручкой он лихо крутанул неповоротливое, несмазанное, скрипучее колесо времени, и в один миг из «старородящих» я перешла в категорию «молодые мамы». Такой молодой, как сейчас, я не была даже в двадцать лет. Я снова студентка, которая изучает новые дисциплины (только на этот раз – прилежная студентка, а не та, прежняя, линяющая с лекций с ближайший бар). И теперь я знаю, что дети лучше всего засыпают под музыку Прейснера к кинотрилогии Кесьлевского «Три цвета» и оперу Сен-Санса «Самсон и Далила», любят белорусский рок, полонез «Прощание с Родиной» и панк-музыку Кустурицы и его No smoking orchestra, а Шопена и Джима Моррисона в младенчестве почему-то не жалуют. И еще терпеть не могут Матвиенко и Путина в телевизоре, а Лукашенко в том же телевизоре вообще не замечают. Может, они просто видят дальше взрослых – в будущее, где никого из них уже нет?..
Еще я поняла наконец, что возраста не существует – его придумали врачи, чтобы не так скучно было работать и можно было расклеивать на карточки разноцветные веселые бумажки, похожие на леденцы. Смерти тоже нет – мы с сыном будем жить вечно. И, конечно, мы будем жить в замечательной, свободной стране Беларуси. Другой страны у меня для него по-прежнему нет.
Январь 2007 года. Городской травмпункт, куда меня привезли со сломанной ногой. Рентгенкабинет. «Пожалуйста, - прошу я лаборантку, заполняющую карточку, - накройте меня свинцовым фартуком, я беременна!» Она смотрит в карточку, куда уже вписан год рождения, и задумчиво спрашивает: «А что это вам взбрело в голову рожать в этом-то возрасте?..»
Раньше я думала, что самое сложное – решиться, жестко сказать себе: «Я сохраню этого ребенка и больше не буду думать о том, от чего мне предстоит отказаться на ближайшие годы». И не оставить себе пространства для маневра. Это решение одинаково трудно принять и в двадцать, и в сорок, казалось мне. Но после того, как решение принято, все остальное – совсем не трудно. Природа не дура, в конце концов.
В общем, так я думала ровно до того момента, пока не приняла то самое решение. Теперь, по моей собственной теории, все должно было быть легко. Мне всего лишь следовало встать на учет в женскую консультацию и ждать.
Там-то я и выяснила, что, оказывается, мой возраст – это «охренеть можно». На карточки всех беременных женщин в нашей женской консультации (как в других – не знаю) после обследования в левый верхний угол приклеивают полоски красного, желтого и зеленого цвета. Красный цвет – знак тяжелых хронических заболеваний вроде диабета и порока сердца. Желтый – наличие менее сложных, но все-таки хронических недугов. Зеленый означает, что беременная абсолютно здорова. (Как я.) Тем не менее на мою карточку присобачили желтую полоску. (Как в гетто.) Когда я спросила, почему желтая - при том, что все специалисты, которых мне пришлось посетить, только языком цокали и в космос советовали лететь с таким здоровьем, - мне ответили одним емким словом: «Возраст!»
Возраст – странная штука. Живешь себе, работаешь, любишь, общаешься с друзьями и не задумываешься о том, сколько свечек нужно впендюривать в именинный торт, и вдруг выясняешь, что ты, оказывается, - «старородящая». Дурацкое слово. Не то чтобы даже обидное – просто нелепое. На «живородящую» чем-то похоже. Но черт бы с ним, с термином. Просто вдруг оказалось, что это на Западе рожать в сорок лет – норма. А на постсоветском пространстве (за исключением разве что вступивших в Евросоюз Литвы, Латвии и Эстонии, принявших все европейские стандарты, в том числе и по отношению к женщинам) сорок лет – это возраст из рекламного ролика «Тетя Ася приехала». Но я не тетя Ася. Я – другая. С другими интересами, кроме стирального порошка.
Первым делом меня направили на консультацию к генетику: «После 35 лет мы всех отправляем, это обязательно». Милая дама-генетик полчаса стращала меня рассказами о синдроме Дауна как о фактически свершившемся факте: «Сами понимаете, в вашем возрасте... Но пока еще остается надежда, что у вас может быть и здоровый ребенок. Нужно пройти хромосомное исследование. Да вы не переживайте, успеем сделать аборт!..» Как выяснилось позже, выражение «пока еще остается надежда», которое обычно используют в реанимации при состоянии «стабильно тяжелом», в данном случае означало 99 процентов этой самой «надежды». Риск был – 1 к 100. Никогда не верьте генетикам: у них работа такая – запугивать до смерти. В тот момент я готова была встать под знамена много лет назад завершившейся борьбы с генетиками и прочими вейсманистами-морганистами.
В коридоре разговорилась с ровесницей. Она только что тоже прослушала всю эту галиматью и отказалась от того самого хромосомного исследования. У нее, как выяснилось, уже есть взрослый сын. «Понимаете, - сказала она. – Мы с мужем давно хотели второго ребенка, но очень рассчитывали, что он родится уже в европейской стране. Мы так надеялись, что время Лукашенко закончится в марте после выборов… Всю неделю на площади простояли. Муж 15 суток отсидел. А потом, когда он из тюрьмы вышел, подумали: ну почему жизнь нашего будущего ребенка должна зависеть от Лукашенко? Кто он такой? Вот и будем рожать второго. И вообще, ждать, когда закончится диктатура, - это пассивный подход, несовременно как-то. Уж лучше мы будем плодить революционеров, правда же?..»
Конечно, правда. Родить в сорок лет (в моем случае – за полгода до сорокалетия, что на самом деле одно и то же) – это еще не страшно. Родить в диктаторском государстве – вот это страшно. Дочь подруги, окончившая школу и собравшаяся поступать на архитектурный факультет, сомневалась: «Мама, мне сказали, что у тех, кто не вступил в БРСМ, шансов на поступление нет». Знакомый дипломат забрал дочь из минской гимназии, потому что однажды всех учеников погрузили в автобусы и повезли на линию Сталина, где во время войны не раздалось ни одного выстрела, но это не помешало в помпезных декорациях два часа рассказывать про сталинский героизм. «Не хочу травмировать ребенка сталинизмом», - сказал он. Младшую дочь все той же подруги поставили на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних как малолетнюю преступницу после того как она усомнилась в целесообразности портрета Лукашенко на столе завуча. «И в этот мир я добровольно притащу собственного ребенка?! Чтобы его силой загоняли в лукашенковский гитлерюгенд и вывозили на линию Сталина?.. Ну уж нет! Что, в конце концов, я могу ему дать, кроме собственной ненависти к этой власти и бессилия от невозможности эту власть спихнуть в тартарары?» Так я думала долгие годы. Я не хотела рожать ребенка там, где убивали и сажали в тюрьмы моих друзей, выгоняли с работы моих знакомых за участие в митингах, обыскивали квартиры, хамили на допросах. Не то чтобы я не хотела ребенка – я просто не хотела для него такой страны. А другой у меня для него не было.
Другой страны у меня нет и сейчас. А ребенок – уже есть. Не потому, что я примирилась с диктатурой, а потому, что именно к нынешнему возрасту у меня появилось достаточно сил, чтобы защитить от нее ребенка. Я знаю, что врежу по морде любому, кто попытается сделать из него послушного и запуганного гражданина, каковых сейчас – увы! – большинство. У меня столько сил, что никаким ОМОНам с БРСМами со мной не справиться.
Сын родился в мае, и я наконец поняла, что означала магическая фраза из первого советского оскароносного фильма, который смотрела еще в школьные времена: «В сорок лет жизнь только начинается». Своей крохотной ручкой он лихо крутанул неповоротливое, несмазанное, скрипучее колесо времени, и в один миг из «старородящих» я перешла в категорию «молодые мамы». Такой молодой, как сейчас, я не была даже в двадцать лет. Я снова студентка, которая изучает новые дисциплины (только на этот раз – прилежная студентка, а не та, прежняя, линяющая с лекций с ближайший бар). И теперь я знаю, что дети лучше всего засыпают под музыку Прейснера к кинотрилогии Кесьлевского «Три цвета» и оперу Сен-Санса «Самсон и Далила», любят белорусский рок, полонез «Прощание с Родиной» и панк-музыку Кустурицы и его No smoking orchestra, а Шопена и Джима Моррисона в младенчестве почему-то не жалуют. И еще терпеть не могут Матвиенко и Путина в телевизоре, а Лукашенко в том же телевизоре вообще не замечают. Может, они просто видят дальше взрослых – в будущее, где никого из них уже нет?..
Еще я поняла наконец, что возраста не существует – его придумали врачи, чтобы не так скучно было работать и можно было расклеивать на карточки разноцветные веселые бумажки, похожие на леденцы. Смерти тоже нет – мы с сыном будем жить вечно. И, конечно, мы будем жить в замечательной, свободной стране Беларуси. Другой страны у меня для него по-прежнему нет.
