Когда я начала в нашей газете под рубрикой "Стать родными" печатать истории, рассказанные здесь Фостермамой, подписывая их "Записала мама Кира", то просила читателей газеты делиться своими историями тоже. И вот пришло сегодня в редакцию письмо из Молодечно. Без подписи и обратного адреса. Мы его непременно напечатаем в ближайшем номере. Решила выложить эту историю здесь. Буду признательна услышать какие-то мнения, в частности Фостермамы и Вустер. Это для того, чтобы написать в газете небольшой комментарий к ней. Как замечательно, что такие рассказанные истории задевают за живое и заставляют душу откликаться.
А Я ЗНАЮ ТАКУЮ ИСТОРИЮ…
Минск. Вокзал. Я жду электричку. Кто-то касается моей руки. Я вздрагиваю от неожиданности и вижу перед собой молодого мужчину. Он просит денег. Как-то стыдливо просит. Я молча беру кошелек и протягиваю ему столько, сколько могу. Он, наверное, не ожидал такой суммы, потому что замешкался. Потом протянул руку за деньгами. И я увидела на руке то, что напомнило мне очень давние времена. Мужчина заметил мой взгляд и сказал, что это у него с рождения. И я уже не сомневалась, что это был тот мальчик. Но для большей уверенности решила еще проверить: сказала, что на шапочке у него что-то с дерева, видимо, за ветку зацепился (это для того, чтобы он снял шапку). Он снял, и я увидела белую полоску на темных волосах. Да, это был он.
Он не уходил. И я стояла и не могла отойти. Молодой человек стал говорить что-то о себе. Я стояла и слушала, но что мне это стоило! — трудно передать…
Это было давно. Возвращаясь домой, обратила внимание на мальчика лет семи. Он дрожал от холода. Заметил, что я смотрю на него, и сказал: «Тетенька, я кушать хочу». Я дала ему денег и сказала, чтобы шел в столовую (она рядом была), и ушла. Подходя к общежитию, оглянулась и увидела, что мальчик идет за мной. Но я ушла к себе. На следующий день в это же время опять его увидела возле общежития. Он ждал меня (как сам это сказал). Я завела его в комнату, мы накормили его. Мальчик сказал, что он интернатский. А убегает из интерната, чтобы искать себе маму. Долго мы с ним говорили. Наконец он согласился, что не будет больше убегать из интерната, а по выходным сможет заходить к нам. Так он и поступал. Но привязался именно ко мне. Это длилось целый год. Я тоже привязалась к нему (пишу слово «привязался, -лась», так как мы в то время так характеризовали эти отношения).
На следующий год мне пообещали выделить квартиру, а девчата и говорят: «Вот тебе и ребенок на новоселье». Я колебалась, мучили сомнения: по силам ли мне будет этот ребенок. Но и подруги потом стали отговаривать, потому что я решила учебу продолжить. А мальчик однажды назвал меня мамой. Я ему стала объяснять, что не можем мы вместе жить, так как я — в общежитии, но он может приходить, я буду помогать ему — и не более. А через месяц я собралась за границу.
И вот подруги провожают меня. И этот мальчик рядом. А когда я садилась в вагон, он произнес: «Мама, дай мне что-нибудь. Когда вернешься, я отдам». У меня ничего такого под рукой не оказалось, я дала ему свой кошелек и немного денег в нем. Мальчик прижал этот кошелек к груди и так стоял. Поезд отходил, и из окна я увидела, как крупные слезы катились из открытых глаз этого мальчика. Я увидела, как подруги уже уходили, а он шел за поездом. У меня, помню, сжалось сердце, мне хотелось выскочить из вагона, но поезд набирал скорость.
Когда я вернулась, то узнала, что мальчик приходил через три недели после моего отъезда, и ему сказали, что я осталась за границей. Через пару месяцев я получила квартиру. Потом учеба. И в хлопотах позабылось все.
Но прошли годы, и я часто стала вспоминать того мальчика, идущего за поездом…
И вот теперь стою перед ним и уже ничего не слышу из того, что он говорит. И вдруг вижу в протянутой его руке кошелек — тот самый, мой, буквы даже сохранились. Он сказал: «Этот кошелек — воспоминание моего детства. Когда мне было тяжело, больно, то я брал его в руки, прислонял к лицу и разговаривал с ним. И мне становилось легче. Мне кажется, что и теперь он мне помогает: вот же, просил и никто не давал, а взялся за кошелек, и вот — что имею»… Еще что-то говорил, но я еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Сказала что-то про электричку. И пошла. У меня не было сил. Вдруг услышала: «…Мне показалось, что вы чем-то похожи на мою несостоявшуюся маму»… От этих слов будто молния меня ударила. Вид, наверное, нехороший был, так как в электричке женщина спросила, не плохо ли мне.
Я встретилась с подругой того времени, и она призналась, что мальчик приходил, когда я уже жила в своей квартире, но она сказала ему, что я не вернулась из-за границы.
И вот очередная моя поездка в Минск. Еду тем же автобусом, который идет за город. На одной из остановок вижу его, стоящего возле дерева. Автобус на этой остановке не останавливается. Я выхожу на следующей (хотя мне нужно дальше) и возвращаюсь. Но его уже нет. Расстояние между остановками большое.
Я шла и думала, что из-за меня у него так жизнь сложилась… С больными детьми рядом их мамы, и они держатся за мамины руки. А он в тяжелые моменты жизни прижимал к лицу кошелек какой-то тети…
Когда приезжаю еще, то выхожу перед той остановкой и иду пешком в надежде увидеть его. На вокзале высматриваю. Тогда, при первой встрече не хватило сил заговорить, было так неожиданно. А сейчас мучаюсь от того, что, может, он болен, и я смогла бы хоть чем-то помочь.
Надеюсь, что встречу.